[де:КОНСТРУКТОР] Восток-5 (СИ) - Молотов Виктор

Сашка.

Он смотрел на меня. На полтора центнера инженерного аватара «Трактор», покрытого коркой крови, миножьей слизи, бетонной пыли и грязи дренажного коллектора. Смотрел на Фида, на Киру, на Дока, на Кота с загипсованной рукой, на Дюка, на Джина, на Шнурка, мокрого троодона, который сидел в углу и смотрел на происходящее янтарными глазами с выражением полного непонимания.

Я опустил пустой ШАК. Сделал полшага вперёд, и ботинок «Трактора» гулко стукнул по мокрому бетону. Голос, искажённый вокодером аватара, дрогнул. Полтора центнера стали и синтетического мяса, а голос дрогнул, как дрожит голос старика, который дозвонился до внука после долгого молчания.

— Сашка… — сказал я. — Мы пришли.

Он не бросился ко мне.

Не улыбнулся. Не выдохнул. Не сказал «папа». На его лице, заострившемся, чужом, взрослом лице, в котором я с трудом находил черты десятилетнего мальчика с вареньем на подбородке, не отразилось ни облегчения, ни радости. Только отчаяние, спрессованное до плотности свинца, и загнанная, звериная злоба, от которой у меня похолодело внутри.

Его рука дёрнулась вверх. Тяжёлый армейский пистолет, корпоративный «Грач» с потёртым воронением, нацелился прямо в визор моего шлема. Дуло смотрело мне в лицо с расстояния в полтора метра, чёрный круглый зрачок, в котором пряталась пуля.

За его спиной охранники синхронно вскинули винтовки, взяв на прицел весь отряд. Лазерные целеуказатели прочертили красные нити в пыльном воздухе камеры, легли на грудь Фида, на лоб Дюка, на плечо Киры.

— Оружие на пол, — сказал Сашка. Голос холодный, чужой, ломающийся на согласных, голос человека, который держится на последнем нерве и знает это. — Все. Медленно.

Мир замер. Капли с потолка перестали падать, или я перестал их слышать. Кровь в ушах гудела, как гудит трансформатор перед тем, как сгореть.

— Сын… — я сделал ещё полшага. — Это я.

Щелчок предохранителя. Сухой, короткий, окончательный звук, от которого палец на спуске становится единственной границей между жизнью и пулей.

Дуло пистолета дрожало в его руке, мелко, рвано, и эта дрожь пугала меня больше, чем стабильный прицел, потому что стабильный прицел означал контроль, а дрожь означала истерику. А истерика означала случайный выстрел.

— Ты убил «серых», — Сашка говорил быстро, глотая слова, и в его глазах, красных, воспалённых, блестела влага, которая могла быть слезами, а могла быть лихорадкой. — Ты сорвал мою единственную сделку с ЧВК. Ядро, папа. Камень Матки из той шахты. Достань контейнер. Медленно.

Пистолет дрожал. Красные точки лазеров ползали по моим людям.

— Если он не с тобой… — Сашка сглотнул, и кадык на его тощей шее дёрнулся вверх и вниз, — я клянусь, я прострелю тебе башку прямо сейчас.

Глава 18

Стерильно-белый свет ламп бункера резал глаза, как скальпель. После полутора километров абсолютной тьмы дренажного коллектора мои зрачки сжались до точек, и мир превратился в слепящее белое поле, в котором плавали контуры: дверной проём, силуэты охранников, ствол пистолета и лицо сына за ним, размытое, чужое, перекошенное гримасой, которую я не мог прочитать, потому что глаза ещё не работали.

Зато работали остальные чувства. Нос поймал запах раньше, чем глаза поймали фокус. Пот, застарелый, кислый, въевшийся в одежду и стены. И отчаяние, которое не пахнет само по себе, но всегда сопровождается характерной смесью мочи, немытых тел и спёртого воздуха, которым долго дышали слишком много людей в слишком маленьком пространстве.

Вентиляция гудела где-то над головой, натужно, прерывисто, подвывая забитыми фильтрами, умирающим двигателем и последними процентами ресурса.

Дуло «Грача» смотрело мне в визор. Полтора метра между пулей и моим лицом. Руки Сашки тряслись, и вместе с ними тряслся ствол, описывая мелкие круги вокруг точки прицеливания, и каждый такой круг проходил через мой левый глаз, правый глаз, переносицу, лоб, и я мысленно считал амплитуду, потому что мозг сапёра не умеет выключаться даже тогда, когда в него целится собственный сын.

За спиной Сашки три изнуренных охранника тоже держали нас на прицеле. Красные нити лазерных целеуказателей протянулись через пыльный, влажный воздух насосной камеры и легли на Дюка, Фида, Киру. Аккуратно, по одному стволу на каждого. Эти ребята когда-то проходили тактическую подготовку, и мышечная память работала, даже когда всё остальное давно сдохло от голода и недосыпа.

Дюк зарычал сквозь стиснутые зубы, и мышцы его плеч, обтянутые мокрой тканью робы, вздулись буграми. Я видел, как здоровяк качнулся вперёд, перенося вес на переднюю ногу, и пальцы на дробовике побелели от давления. Штурмовой инстинкт, вбитый в подкорку: угроза, дистанция, рывок. Два шага, перехват ствола, удар.

Два шага, которые стоили бы ему три пули в грудь.

Фид перехватил автомат, и затворная рама лязгнула, досылая патрон, негромко, но в тишине камеры этот звук прозвучал, как взведённый курок на допросе.

Кира подняла руки. Медленно, спокойно, раскрытыми ладонями вперёд. Снайпер, который просчитал геометрию за полсекунды: узкая камера, три ствола в упор, рикошет от бетона, ноль укрытий, ноль шансов. Кира не сдавалась. Она отказывалась от варианта, в котором все умирают, в пользу того, в котором кто-то может выжить.

Я не поднял ШАК. Пустой, бесполезный кусок металла на ремне за спиной, в котором не осталось ни одного патрона. Даже если бы остались, я бы не поднял. Потому что на другом конце прицела стоял мой сын, и единственная пуля, которая могла здесь прозвучать, была пулей, за которой я пролетел полпланеты.

— Дюк. Опусти ствол, — сказал я. Голос, в котором нет места ни для страха, ни для гнева, ни для любви, только для точных, выверенных слов, каждое из которых должно лечь на место, как компонент в схеме обезвреживания. — Фид, предохранитель.

Пауза. Полсекунды, в которые мир мог качнуться в любую сторону. Потом Дюк медленно опустил дробовик, и стальной ствол описал дугу вниз, к мокрому бетону. Фид щёлкнул предохранителем. Тихий звук, от которого плечи Сашки дрогнули, но пистолет не опустился.

Я очень медленно опустил левую руку к набедренному контейнеру. Движения размеренные, открытые, чтобы каждый охранник видел каждый сантиметр траектории моей ладони. Пальцы нашли фиксатор. Щелчок. Крышка контейнера откинулась.

Кристаллизованное Ядро Матки легло в раскрытую ладонь «Трактора».

В стерильном белом свете ламп бункера артефакт ожил. Густой багровый свет пульсировал внутри кристаллической структуры. Красные блики легли на стены камеры, на лица охранников, на дуло пистолета, на щёки Сашки, и его расширенные зрачки вспыхнули рубиновыми точками, как глаза зверя в свете фар.

Я держал Ядро на открытой ладони. Но не протягивал.

— Ты думаешь, ЧВК тебя бы спасли, Сашка? — голос всё тот же. Ровный. Спокойный. Голос человека, который обезвреживает бомбу и не может позволить себе повышенную интонацию, потому что бомба чувствует вибрации. — «Серые» не занимаются эвакуацией. У них экзоскелеты класса «Дельта» с термозапеканием при смерти оператора. Знаешь, что это значит?

Сашка молчал. Ствол «Грача» по-прежнему дрожал.

— Они не оставляют живых, — продолжил я. — Ни своих, ни чужих. Твоя сделка была билетом в крематорий. Они бы забрали камень, перевели тебе цифры на счёт, который ты бы никогда не обналичил, и заварили бы эту дверь снаружи. Вместе с тобой и всеми, кто за ней прячется.

Я видел, как слова ложились на Сашку. Не сразу. Они проникали сквозь корку адреналина, паранойи и отчаяния, которая наросла за месяцы осады, и добирались до того, что было под ней. До логики. До разума геолога, который умел считать и анализировать, потому что иначе геологи не выживают в поле.

Я сделал шаг вперёд. Один. Тяжёлый, медленный, и правое колено скрипнуло так громко, что звук стал моей визитной карточкой.

Дуло пистолета упёрлось в пластик визора. Я чувствовал давление через шлем.